Политика из окна http://boruk.ru Fri, 01 Aug 2014 20:57:40 +0000 ru-RU hourly 1 НА ЗАРУБЕЖНЫХ РИНГАХ http://boruk.ru/na-zarubezhnyx-ringax/ Mon, 01 Apr 2013 21:08:16 +0000 http://boruk.ru/?p=15 Читать далее «НА ЗАРУБЕЖНЫХ РИНГАХ»

]]>
Геннадий ШАТКО В, чемпион Европы, мира и XVI Олимпийских, игр часто вспоминал путь в Мельбурн
После того, как мне удалось выиграть звание чемпиона Европы, я часто слышу один и тот же простой и даже немного наивный вопрос: «Как вы добились успеха?» На этот простой вопрос очень трудно ответить.
Боевые боксерские перчатки, применяемые на зарубежных рингах, весят 8 унций (то есть 227 граммов) каждая, а тренировочные—16 унций. Мне кажется, что это соотношение— тренировочные в два раза тяжелее боевых — многое объясняет лучше всяких слов.
Иван Павлович Осипов, мой тренер, постарался с самого начала внушить нам, членам боксерской секции ленинградского Дворца пионеров, образно выражаясь, любовь именно к утяжеленным перчаткам.
И еще часто спрашивают: «Как вы пришли на ринг?» На этот вопрос ответить легче.
Известно, что в среде мальчишек самым большим уважением пользуются сильные и ловкие. Дарвиновское положение насчет естественного отбора, можно сказать, имеет в мальчишеском племени силу закона. Поэтому, наверное, почти у всех боксеров увлечение боксом начиналось с одного и того же: со стремления стать независимым и уважаемым членом мальчишеского племени.
У меня к этому добавился Джек Лондон, его «боксерские» рассказы и вообще его герои, действующие на воображение пятнадцатилетнего школьника неотразимо. Любовь к боксу усиливалась еще тем, что она встречала преграды, была тайной: в нашей семье терпеть не могли «этого мордобития», как выражалась мама.
Может быть, именно по этой причине пришлось с самого начала усвоить одно из золотых боксерских правил: пропускать как можно меньше ударов, то есть не давать себя бить. Приди я домой с синяком или ссадиной на физиономии, тайна сразу бы открылась, и неизвестно, как бы тогда повернулось дело. В 1947 году я поставил своих родителей перед свершившимся фактом: стал чемпионом Ленинграда среди подростков. С тех пор они сделались моими болельщиками.
Сейчас я, можно сказать, боксер со стажем: провел 151 бой, из них проиграл восемь. И по мере того, как в моем «послужном списке» увеличивалось число схваток, во мне росло недоумение: почему есть люди, которые не любят и даже презирают бокс?
Иногда можно слышать такое суждение: «Бокс? Фи! Обыкновенная драка! Колотят друг друга по чем попало и считают, что занимаются спортом. Варварство!»
На трибунах зарубежных залов доводилось наблюдать иное: сидит в одном из передних рядов богато одетая дама, смотрит на ринг, и выражение лица у нее кровожадное, прямо фанатик. Это одна из крайностей, патологическая, извращенная любовь к зрелищу на ринге.
Еще есть середина.
По возвращении из Мельбурна мне нужно было сдавать аспирантские экзамены. На одном из экзаменов, уже после того, как я ответил на все вопросы, профессор, очень симпатичный, глубоко уважаемый мною человек, задумался, какую отметку поставить.
—    Не знаю, что записать: четверку или пятерку?..
Мне было, конечно, не все равно, но в таких случаях обычно говорят: «Воля ваша».
Тогда профессор сердито взглянул на меня и спросил с явной неприязнью:
—    Почему, собственно, вы экзаменуетесь отдельно от всех? Другие давно уже сдали.
Я сказал, что только-только вернулся из Австралии,
—    Из Австралии? А что вы там делали?
—    Был в составе советской олимпийской команды.
—    Ах, да, — вспомнил профессор, — там ведь проходила Олимпиада. А вы по какому виду спорта?
—    Бокс.
—    И как ваши дела?
—    Первое место во втором среднем весе.
Профессору было, по всей вероятности, трудно представить себе, что такое второй средний вес, но он сделал вид, что все понятно, и сказал:
—    Почему же вы не говорили об этом раньше?
Мне оставалось только пожать плечами. Профессор, прекрасный человек, принадлежал к категории людей, которые относятся к боксу равнодушно. Пожалуй, это самая многочисленная категория. И говорю я это отнюдь не в осуждение.
Но существует еще одна категория, самая милая сердцу спортсмена. Это те зрители, которые встречают громом аплодисментов тонкий, расчетливый маневр боксера и недовольны, когда видят бездумный силовой напор. Короче говоря, это те, кто знает, что настоящий бокс — красивый, мужественный, умный спорт.
Мне хотелось бы, чтобы эти записки, рассказывающие о том, что я видел за Рубенсом на ринге и вокруг ринга, а главным образом о мельбурнских впечатлениях, не показались скучными представителям всех вышеупомянутых категорий — любителей и нелюбителей бокса.
Первым из зарубежных рингов, на котором мне пришлось выступать, был финский. В числе большой спортивной делегации, приглашенной летом 1954 года на четвертую спартакиаду ТУЛа — Рабочего спортивного союза Финляндии,— мы, боксеры, поехали в Хельсинки. Вряд ли нужно говорить, как волнуется человек, впервые защищающий честь своей Родины в чужой стране. Но все окончилось благополучно. Мне пришлось провести три боя, и все три я выиграл. Мои более опытные товарищи — Альгирдас Шоцикас, Владимир Енгиба-рян, Надар Дарбайсели и другие,— кажется, радовались больше, чем я сам. Правда, первый из этих трех боев — с чемпионом Финчяндии 1952 года Б. Гренроосом — хотя и окончился в мою пользу, не удовлетворил нас, в том числе и меня самого. Два первых раунда я лез вперед, делая ставку на тяжелый удар правой рукой в челюсть, не заботился о защите и, конечно, пропустил несчетное количество легких ударов. Как известно, судьи учитывают каждый удар, какой бы силы и плотности он ни был, и первые два раунда я проигрывал начисто. Теперь только нокаут мог дать мне победу, и в один из моментов, когда Гренроос неосмотрительно пошел в атаку, мне удалось нанести точный удар в подбородок. Этот бой был хорошим уроком. Само собой разумеется, сильный, акцентированный удар (то есть такой удар, при котором перчатка соприкасается с поражаемой точкой в момент, когда движение руки достигает максимальной скорости и силы) может сослужить службу в бою, но надеяться только на него нельзя. Это средство выручает только тогда, когда боксер обладает и надежной защитой…
После Хельсинки был Будапешт, Всемирные студенческие игры или, как их называют, Малые олимпийские. Там мне удалось завоевать первое место. Потом мы ездили в гостеприимную славянскую Софию, принимавшую нас, как родных людей.
Одним словом, с июня 1954 года начались для меня экзамены на зарубежных рингах.
Каждая новая возможность встретиться с иностранным боксером была целым событием. Опыт, опыт и опыт — вот что занимало все мысли. Ведь впереди нас ждало первенство Европы. И когда я узнал, что включен в команду и поеду на этот крупнейший турнир, признаюсь, немного призадумался. Маловато опыта, маловато! А там во втором среднем весе на ринг выйдут чемпион Европы 1951 года и чемпион скандинавских стран швед Стиг Шелин, чемпион Европы 1953 года немец из Западной Германии Дитрих Вемхоннер. Выражаясь языком спортсменов, это «не подарок» для молодого боксера… К тому же смущало еще одно обстоятельство. Ведь на прошлом европейском первенстве в Варшаве наши выступили хорошо: двое стали чемпионами, трое получили серебряные медали. Сумеем ли мы удержать позиции? Правда, и в Берлине будут те, кто олицетворял для меня лучшие черты советского бокса, с кого хотелось брать пример: Альгирдас Шо-цикас, Владимир Енгибарян, Борис Степанов, Александр За-сухин… Из прошлых призеров только Сергей Щербаков «снял перчатки». Выступать рядом с такими боксерами почетно для любого первоклассного бойца. Поэтому легко понять мое состояние. Одна лишь мысль, что я могу оказаться слабым «патроном» в такой крепкой «обойме», не давала покоя. Но тут уж думай, не думай, а все будет зависеть от того, как ты станешь действовать на ринге…
27 мая 1955 года в Западном Берлине открылось очередное первенство Европы, самое крупное в истории этих больших соревнований. В них участвовали 153 боксера от 23 стран.
Нет нужды излагать по порядку все события: о них писалось много и подробно. Главное то, что советская команда не сдала своих позиций: как и на прошлом первенстве, она завоевала две золотые и три серебряные медали.
В общем, мы были довольны результатами. Огорчало единственное: неудача Владимира Еягибаряна, одного из самых техничных наших боксеров. Отлично проведя все бои вплоть до финала, он в схватке с поляком Лешеком Дрогошем был неузнаваем. Мы смотрели и терялись: неужели это наш Владимир? Держится скованно, атаки строит однообразно, большинство его ударов повисает в воздухе. Дрогош, избравший строго защитный вариант, набирал очки легкими, но точными ударами. Так и шли все три раунда: Енгибарян наступает, бьет — и мимо цели, его противник отступает, бьет—и точно по цели. Было такое впечатление, что Дрогош загипнотизировал Енгибаряна. Одним словом, проиграл наш товарищ.
Из этой встречи Енгибарян вынес для себя много поучительного и через полтора года постарался исправить ошибку. Но об этом после…
Четыре боя, которые я провел на первенстве Европы, были хорошей школой. Первому моему противнику — англичанину
Хоупу — не повезло. Помню, я по своей привычке внимательно посмотрел на его шею и подумал, что можно будет найти способ как-нибудь «приладиться» к англичанину. Практика уже научила: если у боксера шея длинная и тонкая, он очень уязвим. Правда, начал я осторожно: всегда можно «наткнуться» на неожиданный удар. Трагический случай с Альгирдасом Шоцикасом (это произошло раньше, до первенства), когда он на первых секундах боя оказался в нокауте от удара румынского тяжеловеса Чиоботару, еще был свеж в памяти. Но после разведки я провел две атаки — и дважды Хоуп побывал в нокдауне. Во втором раунде — опять два нокдауна, и это решило исход боя в мою пользу.
Следующим моим соперником был поляк 3. Пюрковский. Здесь все определил второй раунд. Я вошел в ближний бой, загнал противника в угол, нанес несколько тяжелых ударов по корпусу короткими крюками снизу, и Пюрковский потерял инициативу.
Две победы вселили некоторую уверенность. Но в полуфинале предстояла схватка с Вемхоннером, а это уже потруднее. За день до встречи Вемхоннер заявил в интервью репортерам, что рассчитывает победить меня во втором раунде, не позже. Что ж, он, кажется, имел некоторые основания быть слегка самоуверенным: как-никак, титул чемпиона пока никто у него не отнял…
Что сказать о встрече с Вемхоннером? Для меня это был бой нервов. Ничего особенно яркого не запомнилось. Просто судьи пришли к заключению, что я был более активен в первых двух раундах, и присудили мне победу. Когда рефери поднимал мою руку, я посмотрел на Вемхоннера и подумал: «Вот, никогда не надо загадывать наперед».
Теперь на пути к золотому поясу чемпиона Европы стоял только Стиг Шелин. У него в активе — 280 побед. Пожалуй, этим все сказано. И все же в бою с ним мне пришлось легче, чем во встрече с Вемхоннером. Наш тактический замысел удался. В первом раунде я часто применял удар левой в голову и сумел «приучить» Шелина к нему: он все время фиксировал мою левую перчатку. А во второй трехминутке была пущена в ход и правая рука, которую Шелин долгое время «не имел в виду». В один из моментов он пропустил точно направленный удар в подбородок и не поднимался с пола до счета «восемь». Третий раунд для меня заключался в том, чтобы не растерять достигнутого заметного преимущества, а Шелин старался не попасть в нокаут: все время наглухо закрывал голову.
Пусть простят мне такую картинность в выражениях, но гонг, возвестивший конец этого боя, был для моих ушей самой сладкой музыкой. Золотой пояс мой.
Уезжали мы из Берлина с сознанием, что советская школа бокса на правильном пути. Еще совсем недавно был период, когда чуть ли не главным оружием на ринге считался силовой напор, умение вести схватку в высоком темпе. Ясно: сила и темп—великая вещь. Но не менее важны техника и гибкость тактики.
Теперь надо было думать уже о подготовке к XVI Олимпийским играм. Наша сборная команда продолжала копить опыт во встречах с зарубежными спортсменами.
Из всех стран самой «боксерской» показалась, естественно, Англия. Об уровне развития той или иной отрасли промышленности статистики судят по производству на душу населения. Так вот, если подойти с этой точки зрения к боксу и сравнить количество боксерских перчаток, приходящихся на душу в различных государствах, Англия наверняка займет первое место.
Принимали нас в Англии тепло. Вокруг нашего приезда был создан такой ажиотаж, что порою становилось даже неудобно: как будто приехали не обыкновенные советские парни, а по крайней мере дюжина кинозвезд первой величины.
Тренировались мы в небольшом зале. Но тренировкой это назвать можно было только условно. Скорее позированием перед фотообъективами: зал оккупировали репортеры. Все, что было необычно для англичан в системе нашей подготовки, тут же фиксировалось на пленку. Особенным успехом пользовались «лапы» — одно из наших основных тренировочных приспособлений; при помощи «лап» тренер, надев их себе на руки, отрабатывает с боксером различные задачи. И вообще английские спортивные репортеры строят свою работу на принципах полезного обмена опытом. Они записывают и снимают то, что им в диковинку. Поэтому в Англии нам часто вспоминались американские репортеры, у которых совсем иной метод. Во время первенства Европы 1955 года нас посещали корреспонденты американских газет, и самым популярным вопросом, который их больше всего волновал, был такой: «А сколько чашек кофе вы можете выпить в один присест?»
За краткий срок пребывания в Англии мы успели много посмотреть. На улицах нас узнавали, останавливали, просили автографы. В памяти остались улыбающиеся, открытые лица лондонцев — солидных джентльменов, девушек, мальчишек.
Ходили мы в Лондоне на матчи боксеров-профессионалов. И, надо сказать, было интересно и поучительно. Раньше я думал, что профессиональный бокс не спорт, а голый бизнес. Но оказалось, что это верно только наполовину. Для всяких маленьких «жучков» и больших деловых «жуков», наживающихся на спорте, бокс — действительно только бизнес. У них все построено на купле-продаже, об этом даже говорить противно. Но сами боксеры—другое дело. Конечно, они тоже кормятся боксом, потому их и называют профессионалами. Но свой кусок хлеба они зарабатывают честным трудом, и труд у них нелегкий, очень нелегкий.
В Лондоне,мне не повезло: во встрече с чемпионом Европы 1953 года Уэллсом я проиграл.
Побывали мы и в Париже. Весна была в разгаре. И хозяева постарались сделать все, чтобы наше весеннее настроение не омрачалось ничем. Даже после того, как мы выиграли у сборной команды Франции с внушительным счетом 7 : 3, французские деятели бокса и виду не подали, что они огорчены. Наоборот, создавалось впечатление, что этот проигрыш доставил им массу удовольствия.
Лето 1956 года было для меня трудным: вступительные экзамены в аспирантуру юридического факультета ЛГУ, родилась дочка… И все время думалось о предстоящих боях в Мельбурне.
Мельбурн
Одному человеку не по силам описать все, что происходило на Олимпиаде: состязания проводились в десятках разных мест. Поэтому придется ограничиться тем, что видел своими глазами, и так, как это улеглось в памяти…
У охотников, рыболовов, футболистов, моряков, да и не только у них, есть свой, если можно так выразиться, производственный лексикон. Существует он и у боксеров. Причем спортсмены различных наций обогащают друг друга в этом смысле. Мы, например, знаем оригинальное выражение американских боксеров — «стеклянная челюсть». Так говорят о бойце, который плохо «держит», то есть плохо выдерживает удары в эту часть головы. Среди боксерских словечек и выражений попадаются вульгарные, неостроумные, но есть и такие, что очень метко выражают суть дела. Например, «плавал весь раунд». Так говорится о боксере, который пропустил сильный удар или несколько сильных ударов, в начале раунда и после этого до гонга не мог как следует прийти в себя.
А вот еще одно выражение: «Искать пятый угол на ринге». Это когда боксер, ошеломленный натиском противника, не знает, что делать, и беспорядочно маневрирует, спасаясь от новых неприятностей, или, еще хуже, когда бэксер начинает искать этот не существующий на ринге пятый угол еще до боя. Так случается с теми, у кого слабы нервы.
Я вспомнил об этом термине на олимпийском ринге, и притом в финальном бою, когда решалось, кому быть чемпионом. Не удивительно, что так врезалась в память эта история. Расскажу ее по порядку.
23 ноября в 19.30 по мельбурнскому времени начался олимпийский турнир боксеров, победители которого получали одновременно и звания чемпионов мира. Иностранные специалисты бокса в своих прогнозах перед Олимпиадой гадали и так и этак. Но нас серьезными претендентами на первые места мало кто считал. И вот начались сюрпризы.
Грозные польские боксеры были выбиты еще в предварительных или в четвертьфинальных встречах.
Американцев, которые на XV Олимпиаде завоевали 5 золотых медалей, еще до боев постигла серьезная неудача: двое из их команды — Чокен Маекави (легчайший вес) и Гарри Смит (полулегкий вес) — при взвешивании оказались тяжелее положенной нормы и были сняты с соревнований. А на них, особенно на Гарри Смита, возлагались большие надежды…
Зрители поначалу встречали советских боксеров несколько сдержанно, но уже на второй день отношение к нам резко изменилось. Видно, советская школа пришлась по душе мужественным, не любящим ничего показного австралийцам. И больше других «виноват» в этом, пожалуй, Владимир Енгибарян.
О нем надо рассказать особо. В первом же бою Енгибаря-ну выпал жребий встретиться с поляком Лешеком Дрогошем. Полтора года назад Енгибарян проиграл в финале первенства Европы этому талантливому польскому боксеру. Много упреков пришлось тогда выслушать ему от наших специалистов бокса: его обвиняли после этого поражения и в однообразии тактики, и в недостаточности технических средств, и чуть ли не в забвении основных правил бокса. Но нам, его товарищам, все эти упреки казались необоснованными. Бывает же, как и во всяком другом виде спорта, такой оборот событий, когда у человека не клеится то, что он задумал, когда мгновенно изменяющаяся обстановка ставит спортсмена в тупик… От поражения не застрахован никто.
И вот они снова стоят друг против друга, Енгибарян и Дрогош. С понятным волнением следили мы за началом их боя, но скоро стало ясно: предыдущая ситуация не повторится. Владимир был хозяином на ринге. И хотя Дрогош упорно боролся за победу, судья поднял руку Енгибаряна. На трибунах шквал аплодисментов, вой, стон, оглушительные пулеметные очереди трещоток.
А после встречи В. Енгибаряна с южноафриканцем Г. Лоуб-шером австралийцы .стали болельщиками нашего товарища. На ринге часто можно видеть такую картину: сбив своего противника в нокдаун, боксер бросается вперед, чтобы закрепить успех сразу, как только противник поднимется. Енгибарян продолжал бой только тогда, когда противник окончательно приходил в себя. Может быть, это не всегда оправданно, но зато по-настоящему благородно и красиво. И тем убедительнее была его победа над южноафриканским боксером. В финале, умно переиграв итальянца Ф. Ненчи, Енгибарян стал чемпионом Олимпиады.
Любимцем зрителей сделался после первого же выступления Лев’ Мухин. Его мощные удары совершенно ошеломили стойкого болгарина Б. Лозанова, и в третьем раунде судьи прекратили схватку ввиду явного преимущества Мухина. После этого наш тяжеловес нокаутировал шведа Османа, а во встрече с итальянцем Базтано точно повторилась картина боя с Лозано-вым. И хотя в финале Мухин проиграл сильному американцу Рейдмейкеру, наткнувшись в первом же раунде на тяжелейший удар, публика осталась о нем самого высокого мнения.
Когда молодой Владимир Сафронов в финале победил сильного английского боксера Томми Николса, наша команда окончательно завоевала всеобщие симпатии. А об отношении к нам спортсменов других стран лучше всего скажет один курьезный случай.
В Мельбурне часто устраивались разные конкурсы, чтобы выяснить, кто «самый» в той или иной области. И неожиданно один из наших товарищей оказался «самым» на наиболее, казалось бы, не изведанном нами поприще. В международном клубе, здесь же, на территории олимпийского городка, каждый день устраивалось что-нибудь грандиозное. И, конечно, обязательные танцы.
Здесь мы впервые увидели танец «рок-н-ролл», что означает «раскачивайся и крутись». Вообще-то танцем его назвали по недоразумению. Это скорее смесь пляски святого Витта, американской борьбы кэтч (хватай) и нашей борьбы самбо (самозащита без оружия). Рекомендуется подбрасывать партнершу в воздух, складывать ее пополам, как перочинный ножик, и почаще ставить вверх ногами. За границей помешаны на этой чертовщине. Мы, понятное дело, как-то непривычны были к таким па.
И вот стоим мы у стены, смотрим и удивляемся. Подходит к нашей компании американка, обращается к легкоатлету Борису Столярову: что же, мол, вы? Все называют вас самыми галантными и так далее, а танцевать не умеете?
Борис, ни слова но говоря, берет американку одной рукой, швыряет ее грубейшим образом на другую руку — и начинается нечто неописуемое. Не только мы разинули рты — танцующие сразу обратили внимание на новую пару, многие прекратили дерганье и уставились на Бориса. Оказалось, что он танцует феноменально, никто ничего подобного еще не видел,— так решили знатоки «рок-н-ролла». Кончив танец, Борис подошел к нам, тяжело дыша, как будто он носил мешки с солью на восьмой этаж.
Он стал «самым» в области танца. Но это ему дорого обошлось. Ему с тех пор проходу не давали — тащили танцевать.
Так как до этих пор единственным изъяном в репутации советских парней была несостоятельность в танцзале, случай с Борисом сделал нас, с точки зрения иностранцев, джентльменами во всех отношениях…
Но вернемся к боям и расскажем, как и кто пытался заставить меня искать пятый угол на ринге.
Первый мой бой — с канадцем Р. Хассаком — прошел довольно бесцветно, может быть, именно потому, что он был первым: начальная проба сил всегда ведется осторожно. И я и мой противник старались меньше рисковать, набирали очки только легкими ударами со средней дистанции и не обостряли схватку. Победу присудили мне.
В четвертьфинальных встречах жребий свел меня с итальянцем X. Ринальди. Бой не состоялся: итальянец оказался тяжелее нормы, и его не допустили на ринг. И хотя выражение «чесались кулаки» совсем неуместно по отношению к боксеру, у меня было именно такое состояние. В полуфинале предстояло выступать против талантливого французского боксера Д. Шапрона. И опять незадача.
Дело было так. Из олимпийской деревни на Западный стадион, где проходили состязания боксеров, меня возил на своем автомобиле один из прикрепленных к нам австралийцев, подтянутый, аккуратный. Как обычно, он заехал за мной «тютелька в тютельку», не рано и не поздно. И вот на половине пути что-то сломалось в моторе. Смотрю на часы—времени в обрез. Шофер побежал звонить куда-то по телефону. Спустя минут двадцать пришла другая машина.
Когда я входил в зал, до гонга оставалось полчаса. Вдруг ко мне бросаются незнакомые боксеры, судьи, поздравляют, жмут руки. Никак не пойму, что произошло.
В раздевалке мне объяснили, что Шапрон отказался от боя, кажется, заболел, и мы сначала решили, что я автоматически попадаю в финал. Но, оказывается, в правилах записано так: если боксер больше одного раза объявлялся победителем ввиду
того, что его противник не вышел на ринг, неважно, по каким причинам, то этот боксер обязательно должен в дальнейшем вести бой.
И вот, когда судья представил меня публике как победителя Шапрона, на ринг поднялись Салазар, Тапиа, судьи и сам боксерский президент Эмиль Гремо. В его шляпу бросили бумажки и стали тянуть жребий. Полуфинальная схватка Салазар — Тапиа отменялась, так как я уже не мог выйти в финал без состязания: ведь Ринальди и Шапрон пропустили меня вперед, мирно уступив дорогу. Теперь я обязательно должен помериться силами с Тапиа или Салазарэм, а один из них без боя выходит в финал. Счастливчиком оказался Тапиа; радостный, он покинул ринг, а я и Салазар остались, чтобы тут же начать первый раунд.
Аргентинец Салазар — боец темпераментный, довольно техничный, и первые три минуты прошли в обоюдных атаках. Мне удалось несколько раз «зацепить» его. В общем, я сумел к нему «приладиться». Во втором раунде, едва только мы начали входить во вкус, Салазар в атаке забыл о защите, я послал перчатку в открывшуюся брешь, и Салазар очутился на полу. Гляжу, его секундант выбросил на канаты ринга полотенце — знак отказа от продолжения боя.
Теперь для того, чтобы завоевать золотую медаль, нужно было победить чилийца Тапиа. Но Тапиа не меньше желал стать чемпионом. И, вероятно, полагая, что цель оправдывает все средства, решил еще до боя повести психологическую атаку, заставить меня искать пятый угол на ринге.
В тот день, когда происходили финальные бои, нас привезли на стадион пораньше. За полчаса до схватки меня и Тапиа посадили под надзор судьи в отдельную комнату. Так поступают с боксерами, чтобы уберечь их от соблазна принять допинг — возбуждающее средство — или, не дай бог, спрятать что-нибудь тяжелое под бинтами на кистях. И вот сидим мы в разных углах, чувствую себя немножко глуповато: допингов я не принимаю, а о жульнических махинациях у нас на родине вовсе и понятия не имеют. Но правила есть правила…
С Тапиа вместе, чтобы ему не было скучно, пришли три или четыре — уже не помню — его товарища по команде. И, представьте себе, вдруг они начинают по очереди тыкать пЬльцами в мою сторону, строить издевательские гримасы, дико хохотать. Явно насмехаются надо мною. По отдельным выражениям начинаю понимать, что смысл их разговора такой: «Не возись с- э-им щенком (это со мной), уложи его поскорее, с чим тебе просто нечего делать».
Как мне было вести себя? Признаюсь, впервые за всю свою боксерскую практику я испытывал злость к противнику. Ни о каком добродушии уже не могло быть и речи…
Когда вышли на ринг, чилиец захотел «сорвать» аплодисменты, долго ходил по квадрату с воздетыми к небу руками, расточал улыбки. Публика была щедра на авансы — ему хлопали.
Ударил гонг, и Тапиа налетел на меня, как вихрь. Ни разведки, ни малейшего уважения к сопернику. И он здорово просчитался. На исходе первой минуты мой левый кулак плотно пришелся Тапиа по челюсти. Чилиец на полу, но тут же века—кивает. В начале второй минуты я прорвался сквозь его защиту тяжелым ударом правой, и Тапиа не встал до счета «десять». Нокаут! Не вставал он и после десяти, примерно еще секунд тридцать.
Говорят, зал раскололся от взрыва аплодисментов, но в первый момент я ничего не слышал.
Наша команда набрала тридцать три очка, завоевала три золотые, одну серебряную, дзе бронзовые медали и вышла на первое место. Если вспомнить, что на XV Олимпийских играх советские боксеры удостоились всего только двух серебряных медалей, легко будет понять удивление тех, кто в своих прогнозах отдавал предпочтение кому угодно, только не команде СССР…
Но вот позади острые поединки на белом квадрате. Постепенно пустеют дома в олимпийской деревне: спортсмены разъезжаются. Наш плавучий дом «Грузия» уже ждет, когда мы займем свои места в каютах.
В порту собралось множество народу. Я встал на верхней палубе у борта и Смотрел на толпу. Вот лопнули одна за другой разноцветные ленты, которыми «Грузия» на стоянке была соединена с берегом,— просто так, для красоты. Пароход отвалил.
Когда мы отошли уже метров на тридцать от стенки, кто-то из наших крикнул:
— Смотрите, смотрите!
Одна из лент не лопнула. Она тянулась за нами, словно была резиновая. Только через каждые пять метров менялся цвет. Мы догадались, что кто-то надвязывает ее. Может быть, это был один из многочисленных наших новых друзей. Вероятно, он хотел подальше оттянуть момент окончательного расставания…
Так и осталась эта ленточка воспоминанием о добрых человеческих чувствах, которые родились на Олимпиаде.

]]>
НЕПРОШЕНЫЕ «ОПЕКУНЫ» http://boruk.ru/neproshenye-opekuny/ Mon, 30 Jul 2012 19:26:00 +0000 http://boruk.ru/?p=8 Читать далее «НЕПРОШЕНЫЕ «ОПЕКУНЫ»»

]]>
Никогда еще, даже в самые острые моменты «холодной войны», мутная волна антисоветской пропаганды не подымалась гак высоко, как в дни венгерских событий. День за днем, час за часом пресса, радио, телевидение извергали яростную клевету.
Весьма любопытно, что особенно громко выражают озабоченность «судьбами свободы в Венгрии» именно те, кто привык душить свободу и дома и за границей. Среди этих новоявленных «друзей венгерской революции» можно назвать джентльменов, которые аплодировали напалмовым бомбежкам в Корее, одобрили призыв эсэсовцев в новую западногерманскую армию и являются ближайшими друзьями таких «апостолов свободы», как Чан Кай-ши, Ли Сын Ман и Франко. Немало среди «опекунов» венгерского народа и тех, кто полагает, что негров в США надо «поставить на место».
В самом деле, ведущую роль во всей этой крикливой кампании играет организация, носящая наименование «Международный комитет помощи». Эта организация, имеющая филиалы в Мюнхене, Стамбуле, Париже, Стокгольме, Брюсселе, Риме и Лондоне, даано прс славила себя тем, что импортировала в Соединенные Штаты беглых «вождей» и «премьеров» из стран народной демократии и обильно снабжала долларами контрреволюционные элементы во всей Европе. Кто же возглавляет этот диверсионный штаб, снискавший презрение всех честных людей мира? В «комитете директоров» мы встречаем генерала Карла Спаатса, который еще в 1948 году изложил в журнале «Лайф» подробный план «обуздания красных с помощью точной бомбардировки промышленных центров Советского Союза». Мы встречаем там и другого старого знакомого, генерала Лю-шеса Клея, бывшего военного губернатора западной оккупационной зоны в Германии, уже тогда призывавшего народы Восточной Европы «восстать». Теплую компанию дополняют бывший начальник американской морской разведки адмирал Эллис Захариас, председатель правления корпорации «Интер-нэйшнл бизнес мэшинз» Томас Уотсон, получивший в 1937 году медаль от Гитлера, директор компании «Дюпон де Немур» Уолтер Карпентер и другие.
Когда «комитет» созвал 8 ноября в Медисон-сквер в Нью-Йорке митинг «единства с венгерским народом», председательствовали на нем генерал Уильям Доновэн, бывший начальник «стратегической разведки» США, специализировавшейся на шпионаже и диверсии, и мистер Генри Люс, издатель журналов «Тайм» и «Лайф», который даже среди реакционеров числится человеком «ультракрайних взглядов». Таковы они, эти поборники «демократии для Венгрии».
Передо мной один из номеров «Лайфа», выходивших во время событий в Венгрии. На ряде снимков — группа людей, жестоко избивающих на улице женщину. С каким садистским сладострастием описывается это зрелище в тексте, сопровождающем снимки! «Ее лицо бело, как мел… Она смотрит на трупы, валяющиеся вокруг… Вдруг какой-то человек наносит ей удар прикладом винтовки… Другой хватает ее за волосы и волочит… Она уже наполовину мертва… Но ее бьют еще, бьют ногами…» Еще фотография во всю страницу, и такая же смакующая подпись: «Этот мужчина сейчас получит очередь из автомата в спину». И, разумеется, жертвы всех этих зверских расправ, в которых видно профессиональное «мастерство» белых палачей, именуются в «Лайфе» «офицерами секретной полиции» и «врагами свободы», а потерявшие человеческое обличье палачи — «революционерами» и «национальными героями». А между тем многие американцы слышали радиопередачу, в которой некий комментатор, плохо усвоивший данные ему инструкции, бил тревогу, как бы «охота на людей» и уличные расстрелы коммунистов и «прочих левых» в Будапеште не вызвали «возражений и протестов» у общественного мнения на Западе!
Даже здесь, на расстоянии нескольких тысяч миль, в атмосфере самых нелепых слухов, полуправды и бесчисленных фальсификаций, которые распространяют печать и радио, я понимаю, что в самом начале события в Венгрии явились выражением недовольства масс серьезными ошибками и упущениями прежнего руководства, стремления этих масс к их исправлению. Мы, американцы, читали также и декларацию правительства Советского Союза, в которой отмечается, что было немало «прямых ошибок, в том числе и во взаимоотношениях между социалистическими странами, нарушений и ошибок, которые умаляли принцип равноправия в отношениях между социалистическими государствами». Но несомненно и то, что, когда события начались, они очень быстро приобрели иной, мрачный характер.
Ленин высказал однажды мысль, что и после смерти капитализма труп еще будет некоторое время издавать зловоние. События в Венгрии показали, что капитализм в этой стране был еще не вполне мертв и что определенные элементы и в стране и вне ее лихорадочно выжидали момента, когда можно будет снова вдохнуть в него жизнь.
Об этом свидетельствует, в частности, и то разочарование, которое охватило правящие крути США после того, как путчисты в Венгрии потерпели поражение. «Уолл-стрит джорнэл» приводит следующие слова одного из помощников Даллеса, сказанные в беседе с корреспондентом журнала: «Ну что ж, тут еще требуется некоторая эволюция… Но дело двигается». В той же газете приводится и другое суждение, высказанное высокопоставленным американским дипломатом: «Если удастся разбить коммунистическую систему на части, легче будет положить ей конец».
Статья в «Уолл-стрит джорнэл» побудила меня перелистать некоторые страницы моего досье газетных вырезок за последние десять лет. Может быть, в свете событий в Венгрии интересно будет вспомнить хотя бы некоторые из этих полузабытых сейчас документов.
9 апреля 1948 года. Журнал «Юнайтед стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» пишет: «В Вашингтоне имеется течение, рекомендующее развернуть «Операцию «Икс» за железным занавесом, применив те же методы, которыми пользовалось в военное время управление стратегической разведки…»
Июнь 1950 года. Сенатор Генри Кабот Лодж-младший (будущий представитель США в ООН) вносит з конгресс предложение о вербовке десяти тысяч перемещенных лиц. «Нью-Йорк тайме» разъясняет, что они понадобятся «в качестве шпионов за железным занавесом». Конгрессмен Дьюи Шорт говорит по этому поводу: «Скажем честно, это будет грязная работа».
Октябрь 1951 года. Знаменательная дата! Конгресс принимает поправку к «Закону о взаимной безопасности», по которой правительству разрешается расходование 100 миллионов долларов для финансирования подрывной деятельности в других странах. Автор поправки конгрессмен Чарльз Керстен разъясняет, что речь идет о «поддержке подпольного освободительного движения в коммунистических странах». Знаменательны следующие слова Керстена: «Думать, что террор не будет играть роли в движении освобождения в Восточной Европе,— значит совершенно не понимать того, чем является такое движение».
Февраль 1952 года. «Нью-Йорк тайме» сообщает о состоявшемся совещании «Членов конгресса с беженцами из-за железного занавеса — дипломатами, профессорами и бывшими коммунистами». Повестка дня совещания: «Изыскание новой техники психологической войны против Советского Союза и связанных с ним стран» и пожелания об «организации множества подпольных групп» с целью «создания революционной атмосферы».
Нелишне вспомнить, что докладчиком на этом совещании был вице-президент Международной телефонно-телеграфной компании Р. Фогелер, тот самый, который в свое время был пойман в Венгрии с поличным как организатор шпионско-ди-версионной работы в этой стране. Через 6 месяцев после «совещания» Фогелер возглавил вновь созданный «Американский центр освобождения». Центр объявил, что его цель — «вооружение 45 ООО беженцев из стран Восточной Европы и поддержка подпольной сети в странах железного занавеса».
Апрель 1952 года. В журнале «Нэйшнс бизнес» обозреватель «Нью-Йорк тайме» Антони Ловиеро пишет: «Официально это отрицается, но мы учим людей быть шпионами, диверсантами, специалистами по острейшим формам психологической войны… Их учат взрывать мосты, железнодорожные пути, военные заводы, обращаться со всеми видами оружия…»
Январь 1953 года. Журнал «Ньюс уик» пишет, что «правительство рассчитывает на широкое применение методов диверсий и саботажа в планируемой войне против Советов… Официальные круги Вашингтона отрицают это потому, что опасаются негодования публики по поводу применения таких грязных методов».
Можно ли сомневаться, что «грязные методы» нашли свое применение во время событий в Венгрии!
Американский радиообозреватель Дрю Пирсон рассказал весьма любопытную историю. Еще в начале 1950 года венгерский эмигрант Бела Фабиан говорил ему о «подпольной подготовке»
в Венгрии; он, Фабиан, принимает в ней близкое участие и уверен, что «венгры восстанут». «Венгрия первая поколеблет русское господство»,— говорил Фабиан. Дрю Пирсон спросил тогда Фабиана: «Чем могли бы помочь Соединенные Штаты?» «Ничего нельзя достигнуть без риска,— ответил Фабиан.— Вам надо рискнуть небольшой толикой крови».
Похоже, однако, на то, что, когда дошло до пролития крови, американская секретная служба явно предпочла, чтобы эта кровь была венгерской. В самые острые дни венгерских событий американские газеты не переставали печатать в кричащих заголовках на первых полосах обращения так называемых «вождей восстания» к США: «Вы обещали помощь. Вы призывали нас действовать. Где же вы?..»
Было бы односторонним, если бы я утверждал, что только американские реакционеры устраивают шум по поводу событий в Венгрии. Многие либеральные и прогрессивные американцы глубоко встревожены и дезориентированы этими событиями. Некоторые даже ставят знак равенства между использованием советских войск в Венгрии и вторжением англофранцузских войск в Египет. Так поступил, например, прогрессивный радиокомментатор Сидней Роджерс. Я не сомневаюсь в его искренности, ибо знаю его как активного борца за справедливость. Но я сомневаюсь в том, насколько он был при этом рассудителен. Неужели так трудно увидеть бросающееся в глаза различие между использованием войск в одном и другом случае? Редактор «Дейли пипл уорлд» Джон Питтмэн выразил это различие очень ясно. «Разве,— пишет он,— русские вмешались, чтобы вернуть в Венгрии земли и фабрики тем, кто ими владел до 1945 года? И разве англичане и французы вторглись в Египет, чтобы помочь египтянам осуществить свое право владеть и управлять Суэцким каналом?»
Американцам, несущим в своем сердце обет борьбы за мир и свободу, следовало бы, как мне кажется, прежде всего призвать к ответу тех людей в нашем собственном доме, которые сыграли темную роль в трагедии, постигшей венгерский народ.

]]>
БЕЗУМЦЫ НАШЕГО ВРЕМЕНИ http://boruk.ru/bezumcy-nashego-vremeni/ Mon, 30 Jul 2012 19:26:00 +0000 http://boruk.ru/?p=6 Читать далее «БЕЗУМЦЫ НАШЕГО ВРЕМЕНИ»

]]>
Было уже около полуночи, когда позвонил телефон. Мужской голос сказал возбужденно: «Мне хотелось бы повидаться с вами по срочному делу… Вопрос исключительной важности, и вы, наверно, захотите написать об этом. По телефону я не могу говорить… Мне надо лично рассказать вам все в подробностях». Он добавил, что звонит из Лос-Анжелоса.
Гость прибыл самолетом во второй половине следующего дня. Это был хорошо сложенный, прилично одетый человек лет под сорок, с встревоженным взглядом.
Он достал из пухлого портфеля пачку бумаг. Они свидетельствовали о том, что передо мной научный работник с практическим опытом в области электротехники. Во время войны он служил в чине капитана в американской армии, а в послевоенные годы выполнял некоторые специальные работы, связанные с созданием управляемых снарядов. Потом служил в различных промышленных корпорациях в Соединенных Штатах.
Говорил он, почти не останавливаясь, битых два часа. В конце концов я попросил перейти к существу дела, которое при-вело его ко мне. Он так и сделал. И только тут я понял, что предо мной явно психически ненормальный человек. То, о чем он принялся толковать дальше, оказалось самым диким бредом.
Несколько лет тому назад он пришел к убеждению о существовании коммунистического заговора, имеющего целью уничтожить его физически и духовно, как он выразился. И именно за то, что он имел отношение к работе по вооружению. Коммунисты, заявил он, заставили его бросать одну работу за другой. Они добились того, что он на время попал в дом для умалишенных…
Нет, он никогда не сталкивался лицом к лицу со своими врагами. Они подбирались к нему тайными путями, но их козни он ощущал каждую минуту. Они сознательно возбуждали подозрения против него, накликали на него всякие беды, травили самыми разнообразными способами. Это такая мука, что он просто впал в отчаяние. Он хочет, чтобы я описал всю историю этих страшных преследований.
Горячечные слова его текли непрерывно. Меня охватила глубокая жалость к этому безумному, измученному человеку. Однако было ясно, что помочь ему не в моих силах…
Я пересказываю все это не потому, что самый случай носит анекдотический характер. Трагедия этой развалины, когда-то бывшей талантливым ученым,— явление, увы, не единичное.
Нет сомнения, что в значительной мере массовый психоз сознательно разжигался определенными кругами: теми, кому прямая выгода поддерживать в стране «предвоенное» напряжение. Но надо сказать, что и сами эти люди нередко оказывались во власти безумия, которое сеяли вокруг…
«Мы действуем так, словно война неизбежна,— писал недавно в своем еженедельнике американский журналист И. Стоун,— Мы создаем военные базы, развиваем военный флот, лихорадочно увеличиваем воздушные силы. Мы милитаризовали всю экономику. Мы углубляем любые разногласия, какие существуют в мире. Мы отворачиваемся от любой возможности договориться с другой величайшей в мире державой. Мы низвели проблему разоружения до уровня фарса, который никто не принимает всерьез».
Иногда задают такой вопрос: «Почему Даллес настаивает на продолжении столь опасной политики?»
Ответ заключается в том, что у Даллеса мало общего с большинством американцев, ибо в течение долгих лет он представлял в качестве юриста, а затем государственного мужа самые крупные из американских корпораций, производящие вооружение. Его собственный «патриотизм» был прекрасно продемонстрирован еще тогда, когда он принимал активное участие в создании военных картелей в гитлеровской Германии.
«Разумеется, я не хочу, чтобы дети погибали в новой войне,— сказал мне несколько лет назад один нью-йоркский делец.— Но если речь идет о выборе между американскими и русскими детьми, то пусть погибают дети русских».
Может ли человек в здравом рассудке проповедовать подобные «идеи»? Только спятив с ума, можно уверить себя, будто атомное оружие будет уничтожать «с разбором» детей разных наций.
Всем известен тот печальный факт, что ядерное оружие грозит гибелью не только живым людям, что радиация, возникающая при его испытаниях, заранее создает опасность умерщвления еще не родившихся человеческих существ. И, тем не менее, находятся такие личности, которые яростно отстаивают необходимость продолжать испытания.
В одном из номеров органа Уолл-стрита «Уикли маркет леттер» высказывается удовлетворение тем фактом, что «международное соглашение, ограничивающее применение атомного оружия», явно оказалось «трудно достижимым» и что «продолжение ядерных испытаний» поэтому вполне вероятно. Автор статьи продолжает:
«Если атомные бомбы еще нужны для того, чтобы «спускать курок» водородной бомбы, то урановая промышленность вправе рассчитывать по-прежнему на устойчивое положение, тем более, что соглашение об ограничении атомных испытаний оказалось маловероятным. Если же атомные бомбы более не нужны, то положение урановой промышленности может оказаться более шатким, чем представлялось до сих пор… Однако все это — дело отдаленного будущего. Единственный вопрос, который встает перед вами, если вы заинтересованы в уране, следующий: «Является ли сегодня эта отрасль наиболее выгодной для того, чтобы делать большие деньги, или она в этом отношении уступает другим?»
Для человека в здравом уме главная опасность — возможность возникновения атомной войны. А издатели бюллетеня «Бизнес-дайджест» озабочены совсем другим. «Возможность внезапного перехода к прочному миру,— утверждают они,— является риском, который каждый деловой человек… должен рассматривать совершенно так же, как риск, которому подвергается его собственность в случае пожара, взрыва или урагана».
Есть среди сумасшедших особая категория — так называемые «пироманьяки». Их все время тянет пустить красного петуха. Но вот перед нами биржевая газета «Мидис сток сэр-вей». Она оповещает мир о том, что «холодная война будет
продолжаться бесконечно, и это означает бесконечную высокую конъюнктуру для промышленности вооружения». «Разговоры о разоружении — не более как инсценировка»,— вторит с упоением журнал большого бизнеса «Юнайтед стэйтс ньюб энд Уорлд рипорт».
В последнее время начала усиленно распространяться новая форма психоза. Его название — «чистая бомба».
«Насколько я могу судить,— гримасничает в припадке безумия журналист Джордан Никсон,— ученые умы, состоящие при президенте, нашли ключ к тому, чтобы избежать непреднамеренного уйичтожения людей. Они нашли чистую бомбу».
Когда президент Эйзенхауэр коснулся этого вопроса на пресс-конференции, его спросили: «Имеется ли возможность того, что Россия научится делать эти чистые бомбы, и есть ли у нас уверенность, что они применят их к нам?»
Президент ответил: «Я хотел бы надеяться, что они научатся пользоваться чистыми бомбами и будут ими пользоваться…»
Видимо, что-то в этом ответе показалось Белому дому не вполне приемлемым, и газетчикам было предложено видоизменить его при печатании. Исправленная формулировка гласит: «Я хотел бы надеяться, что они научатся пользоваться чистыми бомбами и что, если они когда-либо применят атомные бомбы, они будут пользоваться чистыми».
Казалось бы, у людей должно появиться больше надежды, если бы и мы и русские вообще прекратили производство атомного оружия. Увы, если судить по словам президента Эйзенхауэра, ученые заверили его, что прекращение испытаний атомного оружия имело бы «отрицательный эффект… для мирного использования этого нового знания, обретенного человечеством». Видимо, эти «ученые» полагают, что для того, чтобы улучшить человеческую жизнь, надо создать «идеальное» средство уничтожения людей!
Профессор Бентли Глэсс, генетик, пошел еще дальше. Выступая на собрании в Национальной академии наук, этот джентльмен утверждал, будто «радиоактивные осадки, возникающие в результате испытаний атомных бомб, причиняют не больше вреда в генетическом отношении, чем светящиеся цифры на циферблате карманных часов». Общий его вывод был таков: «Мирное применение атомной энергии представляет намного большую опасность для будущих поколений, чем испытания ядерного оружия…»
Нелишне отметить, что личности, подобные профессору Глэссу, ни в малейшей мере не расположены шутить. Они сохраняют абсолютную серьезность, когда изрекают что-либо вроде приведенного выше. Как это сплошь и рядом наблюдает-
ся в психиатрической практике, они глубоко уверены, что все люди полностью разделяют их галлюцинации.
К счастью, однако, американцы как нация не собираются свернуть с рельсов разума. Институт Гэллопа опубликовал данные, показывающие, что огромное большинство американцев высказывается против продолжения испытаний ядерного оружия. Это показательно для настроений американского народа.
«Очень обнадеживает тот факт,— писала газета «Лейбор эд-вокэйт»,— что в стране выявляется все нарастающее сопротивление испытаниям атомного оружия».
Но опасность по-прежнему состоит в том, что люди, чьи головы работают не так, как у нормальных людей, продолжают занимать высокие посты. Они по-прежнему навязывают Соединенным Штатам политику, которая противоречит желанию большинства американской нации. Умерить пыл этих джентльменов,c хорошим маникюром и отдраенными костюмами и обезопаситься от их безумств — самая важная проблема, которая стоит перед американским народом сегодня. Было бы наивно думать, что это легкая задача. Но, к счастью, многие миллионы людей в остальных странах мира стоят на стороне разума.

]]>